zepete | Радио России рассказало про мясников.

В прошедшую пятницу радио России читало рассказ "Искупить кровью", написанного советским писателем Вячеславом Кондратьевым про ВОВку. Писатель оказался мощным, он там приказ командира отдельного батальона прямо называет преступным.

Сюжет похож на сюжет фильма "Батальоны просят огня", только комбат посылает свою роту в мясную атаку без пушек не потому что у него пушек нет, а потому что ему пушки потерять страшно. Ему надо просто провести героическую атаку деревни, которую освободить невозможно даже с пушками, а захваченная деревня вышестоящему командиру бригады будет являться "больным зубом, который вырвать проще". Автор отругал все командование ВС СССР, включая верховного главнокомандующего, а этого товарища майора описывает алкоголиком, отдающим преступные приказы.

Это видимо связано с тем, что Кондратьев войну начал солдатом, которого в ржевской мясорубке ранили во время мясной атаки лесополосы, а закончил младшим лейтенантом, в отличии от режиссера Чеботарева, автора фильма "Батальоны просят огня". Чеботарев войну закончил командиром полка, то есть старшим офицером, который в мясные атаки посылает и расстреливает всех подряд, согласно Кондратьеву.

Автор советский, был членом союза советских писателей во времена развитого социализма и был награжден медалью "За отвагу", поэтому этой клевете на ВС СС верить патриоты обязаны. Тем более в отличии от фильмов с героическими генералами, в рассказе описана правильная тактика действий солдат.

Самые клеветнические фразы в рассказе, от которых патриотов бомбить должно обязательно.

Ротный был таким же усталым, как и его бойцы. Он тоже почти не спал все трое суток марша, совсем не спал ночь перед боем, однако заснуть сразу, как заснул политрук, Карцев и другие, не мог… Он лежал и думал о том, что раз не дали ему подкрепления, то, видимо, никому не нужна занятая его ротой деревня, поскольку не взяты Усово и Паново, составляющие оборону немцев. Он выдвинулся со своей ротой почти на километр вперед, за ним простреливаемое противником поле, связь с батальоном ненадежна, так как в любую минуту телефонные провода могут быть перебиты, снабжение роты боеприпасами и едой почти невозможно даже ночами, и вообще получившийся из-за победы его роты выступ нашей обороны только лишняя и постоянная забота и боль для бригады, вроде больного зуба, который лучше поскорее вырвать.

Самое благоразумное было бы отвести роту сегодняшней же ночью назад, потому что развить наступление бригада, уже здорово обескровленная и не имеющая поддержки артогнем и достаточным количеством танков, вряд ли способна. Но приказа на отход не дают и не дадут, потому что уже пошли донесения, что Овсянниково взято, что есть успех, который нужно закрепить, а потому кровь из носа, но ни шагу назад… Но комбат, наверно, прекрасно понимает, что удержать деревню, даже усилив роту пушками и людьми, очень трудно, а потерять при том пушки и еще роту, за это по головке не погладят, вот и оставили их одних на авось: авось немцы не пойдут, авось удастся отбить атаку, ежели она и будет, авось удержатся, ведь советский человек все может… При последней мысли ротный горько усмехнулся.
Потом пришла мысль позвонить помкомбату с просьбой поговорить с командованием об отходе его роты из Овсянникова, но тут же понял бессмысленность этого…Подхрапывающий рядом на койке политрук повернулся и, открыв глаза, прижег потухшую цигарку.
— Не спишь, командир?
— Не сплю.
— Понимаешь, проснулся от страшной мысли: не дадут нам подмоги.
— Поздно догадался. Я давно это знаю, — ответил ротный и тут же сказал политруку, что никому оказалось не нужна занятая ими деревня.
— А мы, а люди?… С нами-то как? — обеспокоенно спросил тот. — Если же мы не удержимся, нас с тобой под трибунал отдадут.
— Наверно, — совсем безразлично процедил ротный.
— Ничего не понимаю, — в сердцах бросил политрук.
— Что тут понимать? Не профессионально воюем. Уж если наступать, то надо бы всей бригадой сразу на две деревни. Тогда Паново осталось бы у нас почти в тылу и немцам пришлось бы его покинуть самим. А сейчас мы оказались в таком положении. Окружить нас — раз плюнуть. Не доживем мы с тобой до трибунала, политрук…
— Не каркай. Я помирать не хочу.
— Я тоже. Никто не хочет, политрук, но по милости командования, боюсь, нам не отвертеться.
— Не рано ли панихиду заказываешь? — дрогнул голос у политрука, а потом, взяв себя в руки, уже тверже он сказал: — Все же вы, интеллигенция, слабы на изломе, сразу и помирать собрался.
— Я здраво и трезво смотрю на все, политрук. А насчет слабины на изломе, то видел я, какой мандраж тебя бил, когда на передовую пришли. Перед бойцами не стыдно было?
— Да, сробел я поначалу… — неохотно признался политрук.
— Все сробели, но не все подали вид.
— Да, не смог скрыть, ты прав. Как увидел этого… ну, у которого полтуловища осколком срезало, аж замутило и в глазах померкло.

Как думаешь, Мачихин, распустит Сталин колхозы после войны?
— И не мечтай, Петрович… Не нужен ему вольный хлебопашец, он завсегда занозой будет для его власти.
— А я слыхал, что ходют такие разговоры…
— Пустое… Да и чего нам об этом мечтать? Война долгая будет, живым нам с тобой в этой пехтуре не остаться. Видишь, как воюем неразумно. Нам и эту ночку, может, не пережить, а ты вон куда заглядываешь.
— Я не о себе мечтаю… О сынах и девках, да и жена моя еще здоровая. Хоть бы они зажили по-старому, на своей земле, при своем дому, при своей скотине… — мечтательно произнес папаша и вздохнул глубоко, как бы со стоном.
— Я, Петрович, заказал себе думать об этом. Сломали нам хребет, уже не поднимемся.
— Так без надежды и живешь?
— Так и живу. Чего бередить душу.

— Тогда с комвзвода второй роты передай этому Пригожину: ежели деревню сдаст — расстреляю перед строем.
— Как это?… Пушек мы ему не дали, подкрепления тоже, а у него от роты дай бог человек семьдесят, и ни одного среднего командира, — убито пробормотал помкомбат.

— Это что же такое? — спросил Сысоев, кивнув на цинковые коробки.Неужто?…
— Это самое, сержант, — выдвинулся один. — Пойдем вторым заходом.<...>
— Выходит, сержант, опять геройствовать придется, — сказал Костик, выдавив усмешку.
— Выходит, так, — каким-то не своим голосом протянул Сысоев. — Я уж какой нестомчивый, но и то дошел… Не смерти боюсь, просто сил не осталось…
— Постараюсь доказать комбату бессмысленность всего этого, — сказал ротный, но не было в его словах уверенности, а потому шли к землянке с холодком в сердце.
Через некоторое время ухватился Костик за одну мысль, которую и высказал.
— В уставе говорится, выполняются любые приказы, кроме явно преступного. А разве приказ комбата не…
— Пустое это, — перебил сержант. — Есть это в уставе, но как определить?…
Ротный в разговор не включился, понимая, видно, что этот пункт устава их не спасет.<...>
— Я не сдал, нас выбили, потому что вы не прислали подкрепление и сорокапяток.
— Выбили? И я, значит, виноват? Ловко, Пригожин! Так вот, слушай, хотел я тебя расстрелять без лишних разговоров, как вернешься. И сделал бы это, вернись ты чуть раньше. Но решил дать тебе шанс и всей твоей роте искупить кровью! Приказываю: немедленно выбить немцев и возвратить взятую деревню. Возвратить! Понял?
— Деревню взять сейчас нельзя. Люди измучены до предела. Вы посылаете их на верную и бессмысленную смерть… Я не могу выполнять этот приказ… Я считаю его преступным…
— Что?! — заорал комбат, вскочив с пня. — Ты что сказал, сволочь недобитая? — он суетливо расстегивал кобуру. Да я тебя тут… на месте шлепну, ты что, этого не понимаешь? Дал тебе шанс искупить вину, а ты… комбат вытащил пистолет, дернул затвор, вогнав патрон в патронник, и, подняв руку с пистолетом, двинулся на Пригожина.
Тот стоял не шевелясь, бледный, с плотно сжатыми губами и смотрел на приближающегося комбата.
— Стреляйте! Ну, стреляйте! — вроде бы совсем спокойно сказал он.
— Товарищ майор… — пробормотал помкомбат, сделав шаг в его сторону.
— Молчать! — не повернув головы, крикнул комбат. — Я не шучу, Пригожин. Повтори приказание и марш — выполнять!
— Я считаю ваш приказ явно преступным. Стреляйте.
— Ах так!
И тут, откуда ни возьмись, выскочил Комов и, бросившись к комбату, схватил его руку с пистолетом, пригнув ее тяжестью своего тела вниз.
— Не надо, товарищ комбат… Не надо! Товарищ комбат, миленький, не надо…
Комбат на секунду опешил от такого непредвиденного поступка и глупых слов, затем попытался ногой отпихнуть от себя этого чумового бойца, но Женя мертвой хваткой вцепился в руку комбата, не оторвать… И тут прозвучал выстрел… Комов без стона, без вскрика рухнул ему под ноги… Комбат с брезгливой миной перешагнул через его тело и спросил:

Власть он не любит, потому что ничего хорошего она ему не сделала, и сейчас не жалеет людей, воюет безжалостно, к тому же еще и глупо, неумело, а вот ведь не выйдешь из строя, не подашься к фрицам, хоть и обещают они жизнь…

Но уходить с передовой, не узнав, чем закончится наступление, нельзя, иначе этот старшой не только презрительно хмыкнет, но и побежит к роте, сообщит, что комбат с передовой ушел, ну, а тогда, знает он, как будут они наступать — продвинутся для виду сотню метров, постреляют и… назад, дескать, нельзя пройти, больно огонь немцы сильный ведут… Нет, страх смерти можно подавить только еще большим страхом — той же смерти, но еще и с позором… Так и гражданскую воевали, так и эту придется…

Хотелось старшему лейтенанту, рвалось из груди, высказать комбату все, что он о нем думает, что противна ему демагогия, которой наслышался за свою службу в армии предостаточно от таких же отцов-командиров, что за всеми словами одно лишь — угодить начальству. Ведь поспешил он, наверно, доложить комбригу о взятии Овсянникова, а пушки и подкрепления дать побоялся, потому что потерять эти сорокапятки страшнее, чем угробить сотню людей, за технику-то спрос другой, а потому не стал рисковать ими, понадеялся "на авось" авось удержит деревню Пригожин, но ничего этого не сказал. Только мерзко было на душе оттого, что и его жизнь тоже зависит от этого человека…

Он, быть может, единственный из всей роты понимал, что, защищая Россию, он защищает и сталинский строй, сломавший судьбы миллионов русских людей.

— У нас-то есть… Вот и поляжем все. А комбат вернется к своей бабе, ополовинит бутылку и нас даже не помянет. Обидно. Мы за свою совесть смерть примем, а бессовестные орденов нахватают, чинов, жить будут да еще хвастать, что они войну выиграли.
— Ну, комбат невелика шишка, его запросто могут хлопнуть, а вот генералы… Те, конечно… Как звать-то тебя?