![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
zepeteАнекдот.
Подходит сын к отцу и спрашивает:" Пап, а что такое виртуальная реальность?"
О: Ты подойди к маме и спроси, отдастся ли она за 1000$. Потом подойди с этим же вопросом к сестре и дедушке.
Подходит сын к маме и спрашивает:"Мам. А ты отдашься за 1000$?"
М: Отдамся.
Подходит сын дальше к сестре
Сын: А ты отдашься за 1000$?
Сестра: Отдамся.
Подходит сын к дедушке
С: Дед, а ты б за 1000$ отдался бы?
Д: Отдамся.
Подходит сын к отцу
С: Ну а, что такое виртуальная реальность?
О: Вот смотри, виртуально у нас 3000$, а реально две шлюхи и старый пидор
Коммуняки и либерасты до пены у рта обсуждают А.Д. Сахарова.
Коммуняки называют его сумасшедшим врагом России, а либерасты называют его великим советским диссидентом, борцом за свободу пострадавшим.
Но оба эти мнения не соответствуют действительности, как всегда бывает у них.
Это две виртуальные реальности.
Они всегда обсуждают высосанные из пальца проблемы, видимо что бы отвлечь внимание народа от извечных российских проблем с дураками и дорогами, смотри пример про обсуждаемую виртуальную проблему с колбасой и умалчиваемую реальную проблему с фруктами.
СТРАШНО ДАЛЕКИ ОНИ ОТ НАРОДА!
В реальности мы имеем профессора, который отказался работать над
Занимался никому не нужной виртуальной наукой-космологией и якобы активной общественной работой, про которую никто и не знал кроме него.
Его, рекламируемая либерастами, ссылка в Горький-это никакая не ссылка.
Тогда надо говорить, что половина высшего света при царе жила в ссылке, в городах типа Горького, смотри пример царского министра С/Х Наумова, проведшим детство в уездном городе Ставрополе на Волге, сейчас затопленном и Симбирске (Ульяновске), губернский город в том же Поволжье!
Вот уж кто был действительно тогда уж в ссылке, один из главных сатрапов Николая кровавого или святого:)
Тем более Сахаров из этой широко рекламируемой ссылки свободно перемещался в Москву на концерты и спектакли, про это говорят сами либерасты (хотя возможно я ошибаюсь, ибо премьера была в 1975, а в ссылку он попал в 1980. Но физику он бросил еще в 1965 и занялся борьбой с "кровавым" советским режимом, а в 1975, 1977 и 1979 у него жена ездила за границу на лечение в Италию, и в 1977 он переписывался даже с президентом США Картером, по поводу "террористического" режима в СССР).
Радзинский, интервью на Эхо Москвы:
"Она о театре, в котором я жил. Там есть очень точный момент, когда я понял, что эта власть, которая казалась мне египетской пирамидой, на самом деле, совсем не вечна. Это вот, когда я спектакль «Беседы с Сократом», который 6 лет запрещали, позвал того, из-за которого мне запрещали, т.е. Сахарова. И его места были среди всех функционеров, потому что, ну, у нас же когда спектакль запрещают, то только туда они и ходят. (смеется) Понимаете? На незапрещенный спектакль вы их не заставили бы пойти. А тут семьями. Семья Щелокова сидела, генеральный прокурор, который только что, там, подписывал по поводу угрозы, по поводу этого, значит, Сахарова. Лапин, вождь нашего телевидения, запрещавший все, что там было, умнейший при этом, ну, совершенно… с нормальным мозгом, вот, Победоносцева. Что это такое, мозг Победоносцева? Человек, который знает, что не надо, точно знает. Но что надо, не знает. Вот поэтому… и вот, между ними оказались мои места, и должен был пройти Сахаров. И я был в ужасе, я понимал, что сейчас состоится перед появлением Сократа на сцене, состоится появление Сократа среди афинян – в зале. И я ждал, что будет. Я стоял наверху, устроив это представление, и понимал, что такой пьесы я не написал. (смеется) И он пошел между ними, и я думал, что они, ну, постараются его не заметить, ну, нормально… ну, все-таки трижды герой социалистического труда – что же они… Они вскакивали и кричали: «Андрей Дмитриевич, здрасьте! Андрей Дмитриевич!» Они демонстрировали семьям свою независимость. Они семьям здесь показывали, как они ничего не боятся, и какие они искренние. И тогда я понял, что власть, которая не уважает самое себя, она кончена.".
С США такого не может быть, что бы профессор отказался работать на олигархов, и при этом не стал бомжом, а даже имел деньги на свою борьбу с империалистической Америкой.
Он там бы быстро переместился в гетто к неграм и думал бы только про борьбу с бедностью, а не с кровавым режимом:)
Такое было возможно в СССР, по тому что в СССР был феодальный строй, в отличии от капиталистического США, похожий на царский, и Сахаров принадлежал к советской аристократии. Это видно по тому, как с ним здоровались "УЖАСНЫЕ СОВЕТСКИЕ САТРАПЫ":) Он был с ними одной крови.
Похожий персонаж есть в Бесах Достоевского, романе описывающем быт бар в областном центре царской России, в конце 19 века- профессор и барин Степан Трофимович.
Он тоже был ученый, не приносящий пользы, жил в губернском городе, играл среди других русских бар большую общественную роль, до которой обычным людям дела не было, жил на всем готовом и был страшно далеким от народа, подкаблучник:
Степан Трофимович постоянно играл между нами некоторую особую и так-сказать гражданскую роль и любил эту роль до страсти, - так даже, что, мне кажется, без нее и прожить не мог. Не то чтоб уж я его приравнивал к актеру на театре: сохрани боже, тем более, что сам его уважаю. Тут всё могло быть делом привычки, или, лучше сказать, беспрерывной и благородной склонности, с детских лет, к приятной мечте о красивой гражданской своей постановке. Он, например, чрезвычайно любил свое положение "гонимого" и так-сказать "ссыльного". В этих обоих словечках есть своего рода классический блеск, соблазнивший его раз навсегда, и, возвышая его потом постепенно в собственном мнении, в продолжение столь многих лет, довел его наконец до некоторого весьма высокого и приятного для самолюбия пьедестала. В одном сатирическом английском романе прошлого столетия, некто Гуливер, возвратясь из страны лилипутов, где люди были всего в какие-нибудь два вершка росту, до того приучился считать себя между ними великаном, что и ходя по улицам Лондона, невольно кричал прохожим и экипажам, чтоб они пред ним сворачивали и остерегались, чтоб он как-нибудь их не раздавил, воображая, что он всё еще великан, а они маленькие. За это смеялись над ним и бранили его, а грубые кучера даже стегали великана кнутьями; но справедливо ли? Чего не может сделать привычка? Привычка привела почти к тому же и Степана Трофимовича, но еще в более невинном и безобидном виде, если можно так выразиться, потому что прекраснейший был человек. Я даже так думаю, что под конец его все и везде позабыли; но уже никак ведь нельзя сказать, что и прежде совсем не знали. Бесспорно, что и он некоторое время принадлежал к знаменитой плеяде иных прославленных деятелей нашего прошедшего поколения, и, одно время, - впрочем, всего только одну самую маленькую минуточку, - его имя многими тогдашними торопившимися людьми произносилось чуть не на ряду с именами Чаадаева, Белинского, Грановского и только что начинавшего тогда за границей Герцена. Но деятельность Степана Трофимовича окончилась почти в ту же минуту, как и началась, - так-сказать, от "вихря сошедшихся обстоятельств". И что же? Не только "вихря", но даже и "обстоятельств" совсем потом не оказалось, по крайней мере в этом случае. Я только теперь, на днях, узнал, к величайшему моему удивлению, но зато уже в совершенной достоверности, что Степан Трофимович проживал между нами, в нашей губернии, не только не в ссылке, как принято было у нас думать, но даже и под присмотром никогда не находился. Какова же после этого сила собственного воображения! Он искренно сам верил всю свою жизнь, что в некоторых сферах его постоянно опасаются, что шаги его беспрерывно известны и сочтены, и что каждый из трех сменившихся у нас в последние двадцать лет губернаторов, въезжая править губернией, уже привозил с собою некоторую особую и хлопотливую о нем мысль, внушенную ему свыше и прежде всего, при сдаче губернии. Уверь кто-нибудь тогда честнейшего Степана Трофимовича неопровержимыми доказательствами, что ему вовсе нечего опасаться, и он бы непременно обиделся. А между тем это был ведь человек умнейший и даровитейший, человек так-сказать даже науки, хотя впрочем в науке... ну, одним словом, в науке он сделал не так много и, кажется, совсем ничего. Но ведь с людьми науки у нас на Руси это сплошь да рядом случается. <...>
К тому же всегда возможно было в тиши кабинета, и уже не отвлекаясь огромностью университетских занятий, посвятить себя делу науки и обогатить отечественную словесность глубочайшими исследованиями. Исследований не оказалось; но зато оказалось возможным простоять всю остальную жизнь, более двадцати лет, так-сказать "воплощенной укоризной" пред отчизной, по выражению народного поэта:
Воплощенной укоризною
......................
Ты стоял перед отчизною,
Либерал-идеалист.
Но то лицо, о котором выразился народный поэт, может быть и имело право всю жизнь позировать в этом смысле, если бы того захотело, хотя это и скучно. Наш же Степан Трофимович, по правде, был только подражателем сравнительно с подобными лицами, да и стоять уставал и частенько полеживал на боку. Но хотя и на боку, а воплощенность укоризны сохранялась и в лежачем положении, - надо отдать справедливость, тем более, что для губернии было и того достаточно. Посмотрели бы вы на него у нас в клубе, когда он садился за карты. Весь вид его говорил: "Карты! Я сажусь с вами в ералаш! Разве это совместно? Кто ж отвечает за это? Кто разбил мою деятельность и обратил ее в ералаш? Э, погибай Россия!" и он осанисто козырял с червей.
А по правде, ужасно любил сразиться в карточки, за что, и особенно в последнее время, имел частые и неприятные стычки с Варварой Петровной, тем более, что постоянно проигрывал. Но об этом после. Замечу лишь, что это был человек даже совестливый (то-есть иногда), а потому часто грустил. В продолжение всей двадцатилетней дружбы с Варварой Петровной, он раза по три и по четыре в год регулярно впадал в так называемую между нами "гражданскую скорбь", то-есть просто в хандру, но словечко это нравилось многоуважаемой Варваре Петровне. Впоследствии, кроме гражданской скорби, он стал впадать и в шампанское; но чуткая Варвара Петровна всю жизнь охраняла его от всех тривиальных наклонностей. Да он и нуждался в няньке, потому что становился иногда очень странен: в средине самой возвышенной скорби, он вдруг зачинал смеяться самым простонароднейшим образом. Находили минуты, что даже о самом себе начинал выражаться в юмористическом смысле. Но ничего так не боялась Варвара Петровна как юмористического смысла. Это была женщина-классик, женщина-меценатка, действовавшая в видах одних лишь высших соображений. Капитально было двадцатилетнее влияние этой высшей дамы на ее бедного друга. <...>
Телега поравнялась, довольно прочная и порядочная мужицкая телега. Баба сидела на туго набитом мешке, а мужик на облучке, свесив с боку ноги в сторону Степана Трофимовича. Сзади в самом деле плелась рыжая корова, привязанная за рога. Мужик и баба выпуча глаза смотрели на Степана Трофимовича, а Степан Трофимович так же точно смотрел на них, но когда уже пропустил их мимо себя шагов на двадцать, вдруг торопливо встал и пошел догонять. В соседстве телеги ему естественно показалось благонадежнее, но, догнав ее, он тотчас же опять забыл обо всем и опять погрузился в свои обрывки мыслей и представлений. Он шагал и уж конечно не подозревал, что для мужика и бабы он, в этот миг, составляет самый загадочный и любопытный предмет, какой только можно встретить на большой дороге.
- Вы то-есть, из каких будете, коли не будет неучтиво спросить? - не вытерпела наконец бабенка, когда Степан Трофимович вдруг, в рассеянности, посмотрел на нее. Бабенка была лет двадцати семи, плотная, чернобровая и румяная, с ласково улыбающимися красными губами, из-под которых сверкали белые ровные зубы.
- Вы... вы ко мне обращаетесь? - с прискорбным удивлением пробормотал Cтепан Трофимович.
- Из купцов надо-ть быть, - самоуверенно проговорил мужик. Это был рослый мужичина лет сорока, с широким и неглупым лицом и с рыжеватою окладистою бородой.
- Нет, я не то что купец, я... я... moi c'est autre chose, - кое-как отпарировал Степан Трофимович и на всякий случай на капельку приотстал до задка телеги, так что пошел уже рядом с коровой.
- Из господ надо-ть быть, - решил мужик, услышав нерусские слова, и дернул лошаденку.
- То-то мы и смотрим на вас, точно вы на прогулку вышли? - залюбопытствовала опять бабенка.
- Это... это вы меня спрашиваете?
- Иностранцы заезжие по чугунке иной приезжают, словно не по здешнему месту, у вас сапоги такие...
- Сапог военный, - самодовольно и значительно вставил мужик.
- Нет, я не то чтобы военный, я... "Лыбопытная какая бабенка, злился про себя Степан Трофимович, и как они меня рассматривают... mais enfin... Одним словом, странно, что я точно виноват пред ними, а я ничего не виноват пред ними". Бабенка пошепталась с мужиком.
- Коли вам не обидно, мы пожалуй вас подвезем, если только приятно станет. Степан Трофимович вдруг спохватился...
- Да, да, мои друзья, я с большим удовольствием, потому что очень устал, только как я тут влезу? "Как это удивительно, подумал он про себя, что я так долго шел рядом с этою коровой и мне не пришло в голову попроситься к ним сесть... Эта "действительная жизнь" имеет в себе нечто весьма характерное"...
Мужик однако всё еще не останавливал лошадь.
- Да вам куда будет? - осведомился он с некоторою недоверчивостью. Степан Трофимович не вдруг понял.
- До Хатова надо-ть быть?
- К Хатову? Нет не то чтобы к Хатову... И я несовсем знаком; хотя слышал.
- Село Хатово, село, девять верст отселева. - Село? C'est charmant, то-то я как будто бы слышал... - Степан Трофимович всё шел, а его всё еще не сажали. Гениальная догадка мелькнула в его голове: - Вы, может быть, думаете, что я... Со мной паспорт и я - профессор, то-есть, если хотите, учитель... но главный. Я главный учитель. Oui, c'est comme зa qu'on peut traduire. Я бы очень хотел сесть и я вам куплю... я вам за это куплю полштофа вина.
- Полтинник с вас, сударь, дорога тяжелая.
- А то нам уж оченно обидно будет, - вставила бабенка.
- Полтинник? Ну хорошо, полтинник. C'est encore mieux, j'ai en tout quarante roubles, mais...
Мужик остановил, и Степана Трофимовича общими усилиями встащили и усадили в телегу, рядом с бабой, на мешок. Вихрь мыслей не покидал его. Порой он сам ощущал про себя, что как-то ужасно рассеян и думает совсем не о том, о чем надо, и дивился тому. Это сознание в болезненной слабости ума мгновениями становилось ему очень тяжело и даже обидно.
- Это... это как же сзади корова? - спросил он вдруг сам бабенку.
- Что-й-то вы, господин, точно не видывали, - рассмеялась баба.
- В городе купили, - ввязался мужик; - своя скотина, поди ты, еще с весны передохла; мор. У нас кругом все попадали, все, половины не осталось, хошь взвой.
И он опять стегнул завязшую в колее лошаденку.
- Да, это бывает у нас на Руси... и вообще мы русские... ну да, бывает, - не докончил Степан Трофимович. - Вы коль учителем, то вам что же в Хатове? Али дальше куда?
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2009-03-15 08:55 am (UTC)почитал ваш журнал и возникли непонятки
Date: 2009-03-15 09:30 am (UTC)Re: почитал ваш журнал и возникли непонятки
Date: 2009-03-15 11:45 am (UTC)no subject
Date: 2009-06-26 01:55 pm (UTC)no subject
Date: 2009-06-26 03:35 pm (UTC)Был у них какой-то профессор, который
на йух всех посылалсидел у белого дома и боролся против Рейгана.У нас про него много писали.
no subject
Date: 2009-06-27 07:26 pm (UTC)Все время хвалит совок и вспоминает свои бывшие советские привилегии, но в последнем посте он пообещал бросить писанину, видимо, в США ему tenure дали:)
no subject
Date: 2019-08-08 05:41 am (UTC)no subject
Date: 2019-08-11 12:32 am (UTC)no subject
Date: 2019-08-11 08:12 pm (UTC)