zepete | Сионисты похожи на фашистов после ВОВки.

Любопытно, из евреев не выбить правду. Они могут час говорить, но экшена от них не узнаешь, хотя сначала его обещали, как это делал Солонин на своем канале.

Рассказывал про еврейских фашистов лехи, которая за Германию в ВМВ воевала, но про Ицхака Шамиира, седьмого перемьер-министра Израиля, который в молодости был террористом лехи ничего не сказал и не скажет.
Аналогично германские генералы после ВОВки писали.
Например генерал Блюментрит , в "Фельдмаршал фон Рундштедт. Войсковые операции групп армий «Юг» и «Запад». 1939-1945", писал про обеспечение выборного админресурса нацистов в Берлине путем выгона либерального начальника полиции Зеверинга Рундштедтом так, что ничего непонятно.

В 1932 году правительство (при фон Папене и генерале фон Шлейхере) объявило чрезвычайное положение, и Рундштедт, в связи с занимаемым им на тот момент положением, против воли был вынужден на несколько дней окунуться в политическую проблематику. Он оказался на высоте положения и справился с незнакомой ситуацией с присущими ему тактом и компетентностью.

Как это описал канцлер Папен.

Я решил рекомендовать президенту издать особый чрезвычайный декрет. Он был введен в действие 20 июля и в очередной раз был основан на власти, которой наделялись президент и канцлер в рамках 48-й статьи конституции. Сохранив за собой должность канцлера, я был назначен рейхскомиссаром Пруссии и получил право в случае необходимости смещать министров земельного правительства и назначать на их место специальных уполномоченных. Во вводной части декрета было определенно указано, что независимость Пруссии в рамках конституции рейха не затрагивается, и высказывалась надежда, что общее улучшение положения вскоре сделает сам декрет излишним.

Я могу еще добавить, что упомянутый инцидент оказался далеко не первым случаем применения в Германии подобной меры. Президент Эберт воспользовался этими же полномочиями в 1923 году, когда для восстановления законности и порядка назначил рейхскомиссаров Саксонии и некоторых других федеральных земель.
Три прусских министра – Зеверинг, Гиртзифер и Клеппер – были 20-го числа приглашены на совещание в рейхсканцелярию. Прусский премьер-министр Отто Браун в то время оправлялся после болезни и присутствовать не мог. Я сообщил им, что мое правительство с сожалением вынуждено применить чрезвычайные меры для противодействия угрожающему развитию событий в Пруссии. После этого я зачитал им положения декрета, особо подчеркнув, что его введение означает лишь отстранение на короткое время только премьер-министра и министра внутренних дел, в то время как остальных министров будут просить оставаться при своих должностях. Я спросил у министра внутренних дел Зеверинга, какую позицию он намерен занять. Он ответил, что считает декрет противоречащим конституции и уступит только перед применением силы. Все мои заверения, что в принятых нами решениях полностью отсутствуют личные мотивы и что указанные меры вводятся только в интересах страны, ни к чему не привели.<...>
Зеверинг продолжал упорствовать в своем мнении и повторил, что уступит только силе. Я встал со своего места, и совещание было закрыто.
Шлейхер и я на самом деле и не надеялись, что дело может принять другой оборот, и заранее приняли меры предосторожности. Одновременно с первым был подписан президентом и контрассигнован Гайлем (моим министром внутренних дел), Шлейхером и мной другой декрет. Он объявлял о введении в Берлине, его пригородах и провинции Бранденбург чрезвычайного положения и поручал генерал-лейтенанту фон Рундштедту, будущему фельдмаршалу, проведение мер военного характера, необходимых для его реализации.<...>
Исполнение декрета не вызвало никаких инцидентов. Браун, болея, находился у себя дома, но, как только узнал о происходящем, немедленно отправился в свою канцелярию на Вильгельмштрассе. Там ему было объявлено, что доступ в помещения для него воспрещен, и он был вынужден вернуться домой, где немедленно составил жалобу в земельный Верховный суд.
Зеверинг вернулся в министерство внутренних дел и дал указание своей полиции не обращать внимания на приказы правительства рейха. Фон Рундштедту было приказано отправиться с новым начальником полиции в полицейское управление, чтобы потребовать ухода в отставку его прежнего начальника, его заместителя и полковника Хейманнсберга, руководителя жандармерии. Все они отказались это сделать, в результате чего были арестованы отделением солдат под командой одного офицера. Через час они все были отпущены, после того как каждый из них подписал заявление такого содержания: «После своего насильственного удаления от должности я объявляю о готовности отказаться от исполнения своих прежних обязанностей». Сам министр, когда ему сообщили о приходе лейтенанта и двенадцати солдат, требующих от него сдачи министерских печатей, встал со своего места и заявил: «Я подчиняюсь силе», после чего покинул министерство.<...>
Германские социалисты, да и сам Нюрнбергский трибунал, ссылаются на события 20 июля 1932 года как на coup d'etat, направленный против прусского земельного правительства и задуманный для уничтожения влияния Социал-демократической партии. Этот насильственный акт переломил хребет Веймарской республике и расчистил дорогу для Гитлера. Однако введение в действие моего чрезвычайного декрета не являлось ни coup d'etat, ни актом насилия. 25 октября земельный Верховный суд, рассматривавший жалобу Брауна, постановил, что меры, предпринятые президентом и мной, абсолютно не противоречили конституции. Декрет не был направлен против какой бы то ни было из партий, за исключением коммунистов, а его положения касались только премьер-министра и министра внутренних дел. Остальные министры сами отказались присутствовать 21 июля на втором собрании и отказались работать с назначенным мной лицом. Поэтому у меня не оставалось другого выхода, кроме замены их комиссарами.

Это же показано в фильме "Эрнст Тельман сын своего класса и Вождь своего класса".

Фельдмаршал Манштейн писал вообще, что он все узнавал последним, ибо был штабной крысой, который в тылу колбасу копченую ел и во время операции и нижестоящие инстанции не беспокоил расспросами.

Когда на рассвете 1 сентября 1939 г. наши войска перешли польскую границу, мы в штабе группы армий, естественно, находились на своих рабочих местах в монастыре Гейлигес Кройц в Нейссе (Ниса). Монастырь, в котором готовились католические миссионеры, был расположен за пределами города и благодаря своей удаленности от населенных пунктов, просторности, а также весьма простому убранству помещений для занятий и келий представлял собой чрезвычайно удобное в практическом отношении здание для высшего штаба в военное время. Спартанское существование его обычных жителей, которые уступили нам часть построек, соответствующим образом окрашивало и нашу жизнь, к тому же наш комендант штаба, хотя он и служил раньше в мюнхенской пивной «Левенброй», не проявлял стремления избаловать нас. Естественно, что мы, как все солдаты, получали армейское снабжение. По поводу солдатского супа из полевой кухни ничего плохого нельзя было сказать. Но то, что мы изо дня в день на ужин получали только солдатский хлеб и жесткую копченую колбасу, жевать которую старшим из нас было довольно трудно, вероятно, не было абсолютно необходимо. К счастью, монахи иногда добавляли нам из своего огорода немного салата или овощей. Настоятель же время от времени заходил в гости к командующему и его ближайшим помощникам и очень увлекательно рассказывал о самоотверженном труде миссионеров в далеких краях. Этим рассказам мы были вдвойне рады, так как они помогали нам хотя бы на короткое время отвлечься от не дающих нам покоя вопросов, связанных с выполнением наших задач.
Ранним утром 1 сентября наши беседы, естественно, кончились. Война стала распоряжаться нами. Если мы в то утро так рано оказались на наших рабочих местах, то это было вызвано чувством необходимости быть в готовности с того момента, когда наши войска войдут в соприкосновение с противником, а не боевой обстановкой. Мы, конечно, знали, что пройдут еще часы до того, пока мы получим важные сообщения от подчиненных нам армий. Эти часы помнят все, кто работал в высших штабах, часы, когда все идет своим, чередом и можно лишь ждать, как сложатся события.
Фронтовик знает о том огромном напряжении, которое связано с началом наступления, когда на часах командира взвода стрелка секунда за секундой движется вперед, и, наконец, приходит снимающий все напряжение момент броска в атаку. Но с этого момента фронтовика захватывают впечатления боя и заставляют забыть все остальное. В штабах же, чем выше, тем в большей степени начинается время напряженного ожидания. Запросы у подчиненных штабов: «Как обстоит дело?» – справедливо недолюбливаются ими и могут произвести только впечатление нервозности. Поэтому лучше выжидать. При этом все давно уже пришли к выводу, что поговорка «плохие известия приходят быстро» не имеет отношения к военным событиям. Если наступление приостанавливается, фронт обычно молчит либо ввиду повреждения линий связи, либо потому, что хотят выждать, пока можно будет передать лучшие известия.
Таким образом, напряжение спадает только тогда, когда поступят первые донесения – независимо от того, плохие или хорошие. До этих пор и наш девиз был: «ждать!». Оправдают ли наши ожидания войска, на подготовку которых мы положили столько сил и труда, но, правда, в слишком короткий промежуток времени? Оправдают ли в первую очередь крупные танковые соединения, организация и использование которых представляли собой нечто совершенно новое, надежды, возлагавшиеся на них их создателем, генералом Гудерианом, и вместе с ним и всеми нами? Удастся ли немецкому командованию и в особенности командованию группы армий осуществить намеченный оперативный план и добиться полной победы – уничтожить противника еще до выхода на рубеж Вислы и тем самым предотвратить грозящую нам опасность одновременного ведения войны на двух фронтах? Вот вопросы, волновавшие нас в те часы ожидания и неизвестности.<...>
Младшие офицеры вскоре назвали портупею по образцу широко рекламируемого бюстгальтера «Гаутана». «Гаутана» стала пользоваться особенно дурной славой, когда партия и ее организации также ввели такую портупею. Попытки добиться ее отмены были безуспешными вследствие сопротивления Управления вещевого снабжения. После того, однако, как в польской кампании были отмечены сравнительно большие потери среди офицерского состава, ОКХ отдало приказ о том, что во фронтовых условиях всем офицерам до штабов полков включительно не разрешается носить портупею в связи с тем, что она выделяет их на большом расстоянии среди солдат.
Так как в результате этого офицеры высших штабов стали, так сказать, как «тыловые крысы», отличаться от фронтовиков, штаб группы армий ходатайствовал об отмене ношения портупеи для всех офицеров.

Хотя Манштейн здесь идентичен хорошим русским, которых в ЕС не пускают и они возмущаются этим сходным образом: они не пулеметчики и не ракетчики, как и Путин тоже, а хорошие русские, которые требуют свободного въезда в ЕС со смартфоном и не понимают за что их не пускают.

Евреи попроще, с гостелерадио, вроде Кедми, вообще не умалчивают, а врут по детски, с нарушением логики: сначала утверждает, что фугас прилетел очень мощный, мощнее, чем от изрильской артиллерии, а значит он не израильский, а потом говорил про прилетевшую ракету хамас, которые самодельные, а значит слабые.

https://ukraina.ru/20231018/19050302676.html

Во-первых, израильских самолётов в небе не было, как и не было воздушной атаки. Во-вторых, произошедший в Газе взрыв не был взрывом артиллерийского снаряда — он был намного больше. Хотя само медучреждение не находится в радиусе действия израильской артиллерии.
В-третьих, артиллерия никогда не стреляет одиночным снарядом, а обычно проводит залп ракет целой батареи. В Газе же был один единственный выстрел.
Последнее: если это была бомба, должна остаться воронка. Ее нет. Значит, это не бомба. То есть нет фактов, которые могли бы подтвердить то, что какой-нибудь вид израильского оружия был применён: не найдено ни средства применения, ни самого оружия.

Что мне известно? За несколько минут до удара про больнице в Газе компания «Аль-Джазира» вела видеотрансляцию по телевизору, говорила: «Смотрите, какой великолепный залп дал "Джихад ал-ислами" ("Исламский джихад"*) в сторону Израиля», — и несколько ракет поднялись в воздух по направлению к нам; одна ракета отклонилась.
То есть нет никакого следа, что атака относится к Израилю. Однако налицо, по моему мнению, свидетельства того, что это могла быть ракета, посланная палестинской экстремистской организацией «Исламский джихад»*, которая участвовала в нападении ХАМАСа на Израиль.
Я хочу заметить, что довольно часто ракеты, которые запускают ХАМАС и «Исламский джихад»* не долетают до израильской территории, а падают в секторе Газа. Это происходит почти каждый день, потому что система этих боеприпасов несовершенна.
Поэтому, я считаю, что на больницу в Газе упала неумело сделанная или неумело запущенная ракета, которая направлялась в сторону Израиля.

Кедми не только эксперт гостелерадио, но еще нецензурного радио свобода.