zepete | Урок антисоветизма или разница между той страной и этой.

Одной из баек моего отца про его службу на Байкануре во время показа кузькиной матери Хрущевым было то, что пассажир поезда, вышедший покурить на станции Тюратау, автоматом становится изменником Родины, хотя на станции не написано, что выходить из вагона нельзя. Что оказалось правдой, станция Тюратау еще при Николае 2 построена, как часть дороги из Ташкента.
https://ru.wikipedia.org/wiki/Торетам
Соответственно, по дороге должны были ехать транзитные поезда, ибо изменять маршруты, предупреждать граждан о запрете выходить, отменять остановку - это значит рассекречивать ракетный полигон. А им уже пришлось перебазироваться с Капустина Яра за несколько лет до этого из-за его фотографирования американцами его с самолета.
https://ru.wikipedia.org/wiki/Капустин_Яр#Полёт_«Канберры»

Поэтому публикация в журнале "Наука и Жизнь", в 1986 году, выдержек из мемуаров американского проф. Фейнмана, работавшего в "Манхэттенском проекте", сделало США страной моей мечты, в которой гражданин не является по умолчанию изменником Родины, может даже играть с полицией без последствий для себя.
http://chronos.msu.ru/old/RREPORTS/feynman_viy_konechno_shutite_mister_feyinman.pdf

Я хотел бы рассказать кое-что о цензуре, которая там у нас была. Начальство решило сделать нечто совершенно противозаконное – подвергать цензуре письма, отправляемые в пределах Соединенных Штатов, на что у чиновников не было никакого права. Им пришлось вводить этот порядок очень осторожно, так сказать, на добровольных началах. Мы все
изъявили желание не запечатывать конверты с письмами при отправке и дали добро на то, чтобы вскрывали приходящую корреспонденцию, – все это мы приняли добровольно. Мы оставляли письма открытыми, а они их запечатывали, если все было о'кей. Если же, по их мнению, что-то было не в порядке, письмо возвращалось с припиской: нарушен такой-то и такой-то параграф нашего “соглашения”.

Итак, цензура введена, и в первый же день раздается телефонный звонок – дзинь!
Я: – Что?
– Пожалуйста, спуститесь вниз.
Я спускаюсь.
– Что это такое?
– Письмо от моего отца.
– Да, но это что?
Там была разлинованная бумага, а вдоль линий шли точки – четыре точки под, одна над, две точки под, одна – над...
– Что это?
Я сказал: “Это код”.
Они: “Ага, это код, но что здесь говорится?”
Я: “Я не знаю, что здесь говорится”.
Они: “Ну, а каков ключ к этому коду? Как это расшифровать?”
Я: “Не знаю”.
Тогда они говорят: “А это что?”
Я сказал:
– Это письма от жены, здесь написано TJXYWZTW1 X3.
– А это что?
Я сказал: “Другой код”.
– Какой к нему ключ?
– Не знаю.
Они сказали: “Вы получаете зашифрованные письма и не знаете ключ?”
Я ответил: “Совершенно верно. Это игра. Мы заключили пари, и мне стараются присылать зашифрованные сообщения, которые я не смог бы расшифровать, понимаете? Те, с кем я переписываюсь, придумывают коды на одном конце, отправляют их и вовсе не собираются сообщать мне ключ”.
Согласно одному из правил, цензоры не должны были мешать нашей переписке. Поэтому мне сказали: “Хорошо, Вам придется, уж будьте так любезны, сообщить им, чтобы вместе с кодом они высылали ключ”.
Я возразил: “Но я вовсе не хочу видеть ключ!”
Они сказали: “Ничего страшного, мы будем его вынимать”.
Вроде бы я все устроил. Хорошо. На следующий день получаю письмо от жены, в котором говорится: “Очень трудно писать, потому что я чувствую, что... подглядывает из-за плеча”. На том месте, где должно было стоять слово, – грязное пятно от чернильного ластика.
Тогда я спускаюсь вниз, в бюро, и говорю: “Вам не положено трогать приходящую почту, если даже вам что-то в ней не нравится. Можете просматривать письма, но ничего не должны изымать”.
Они сказали: “Вы нас рассмешили. Неужели Вы думаете, что цензоры так работают – чернильным ластиком? Они вырезают лишнее с помощью ножниц”. Я ответил: “О'кей”. Затем я написал обратное письмо жене, в котором спросил: “Пользовалась ли ты чернильным ластиком, когда писала письмо?” Она ответила: “Нет, я не пользовалась чернильным ластиком, наверное, это сделал...” – и тут в письме вырезана дырка.
Я спустился к майору, который считался ответственным за все это, и пожаловался. Это заняло какое-то время, но я чувствовал себя кем-то вроде представителя, который должен исправить ситуацию. Майор попытался объяснить мне, что этих людей – цензоров специально обучали, как им нужно работать, но они не поняли, что в новых условиях следует действовать чрезвычайно тонко и деликатно.
Как бы там ни было, он сказал: “В чем дело, разве Вы не видите, что у меня добрые намерения?” Я заявил: “Да, у Вас вполне добрые намерения, но я думаю, что у Вас недостаточно власти”. А дело было в том, что он работал на этом месте только 3 или 4 дня. Он сказал: “Ну, это мы еще посмотрим!” Хватает телефон в охапку, и все немедленно исправляется. Больше никаких прорезей в письмах не было.
Однако были и другие трудности. Например, однажды я получил письмо от жены и записку от цензора, в которой говорилось: “В конверт была вложена шифровка без ключа, и мы ее вынули”.
В тот же день я поехал навестить жену в Альбукерки, и она спросила: “Ну, где все барахло?”
– Какое барахло? – не понял я.
– Окись свинца, глицерин, сосиски, белье из стирки.
Я начал догадываться:
– Подожди-ка, там был список?
– Да.
– Этот список и был той шифровкой, – сказал я. – Они подумали, что все это код – окись свинца, глицерин и т.д. (Ей понадобились окись свинца и глицерин, чтобы сделать состав для починку шкатулки из оникса.)
Все это происходило в первые несколько недель, пока мы с цензором не притерлись друг к другу. Однажды от нечего делать я возился с вычислительной машинкой и заметил нечто очень своеобразное. Если взять единичку и разделить на 243, то получится 0,004115226337... Любопытно. Правда, после 559 получается небольшой перекос, но затем последовательность выправляется и отлично себя повторяет. Я решил, что это довольно забавно.
Вот я и послал это по почте, но письмо вернулось ко мне с небольшой запиской: “См. §17В”. Я посмотрел §17В, в котором говорилось: “Письма должны быть написаны только на английском, русском, испанском, португальском, латинском, немецком и т.д. языках. На использование любого другого языка должно быть получено письменное разрешение”. А затем добавление: “Никаких шифров”.
Тогда я написал в ответ небольшую записку цензору, вложив ее в письмо. В записке говорилось, что, по моему мнению, разумеется, мое число не может быть шифром, поскольку если разделить 1 на 243, то неизбежно получится 0, 004115226337..., и поэтому в последнем числе не больше информации, чем в числе 243, которое вряд ли вообще содержит какую-либо информацию. И так далее в том же духе. В итоге я попросил разрешения использовать в своих письмах арабские цифры. Так я пропихнул письмо наилучшим образом.
С письмами, как входящими, так и выходящими, всегда были какие-нибудь трудности. Например, моя жена постоянно упоминала то обстоятельство, что чувствует себя неловко, когда пишет письма, ощущая как бы взгляд цензора из-за плеча. Однако считалось, что мы, как правило, не должны упоминать о цензуре. Ладно, мы не должны, но как они прикажут ем? Поэтому мне стали то и дело присылать записку: “Ваша жена упомянула цензуру”. Ну, разумеется, моя жена упомянула цензуру. В конце концов мне прислали такую записку: “Пожалуйста, сообщите жене, чтобы она не упоминала цензуру в письмах”. Тогда я начинаю очередное письмо словами: “От меня потребовали сообщить тебе, чтобы в письмах ты не упоминала цензуру”. Вжик, ежик – оно сразу же возвращается обратно! Тогда я пишу: “От меня потребовали сообщить жене, чтобы она не упоминала цензуру. Но как, черт возьми, я могу это сделать? Кроме того, почему я должен давать ей инструкции не упоминать цензуру? Вы что-то от меня скрываете?”
Очень интересно, что цензор сам был вынужден сказать мне, чтобы я сказал жене не говорить со мной о... Но у них был ответ. Они сказали: да, мы беспокоимся, чтобы почту не перехватили на пути из Альбукерки и чтобы кто-нибудь, заглянув в письма, не выяснил, что действует цензура, и поэтому не будет ли она так любезна вести себя более нормальным образом.
Когда я в следующий раз поехал в Альбукерки, я сказал жене: “Послушай, давай-ка не упоминать о цензуре”. Но неприятности продолжались, и в конце концов мы разработали некий код, нечто противозаконное. Если я ставил точку после подписи, это означало, что у меня опять были неприятности и ей нужно перейти к следующей из состряпанных ею выдумок. Целый день она сидела там, потому что была больна, и придумывала, что бы такое предпринять. Последнее, что она сделала – это послала мне рекламное объявление, которое, по ее мнению, было совершенно законным. В нем говорилось: “Пошлите своему молодому человеку письмо в виде картинки-загадки. Мы вышлем Вам бланк, вы напишете на нем письмо, разорвете его на мелкие клочки, сложите в маленький мешочек и отправите его по почте”. Я получил это объявление вместе с запиской, гласящей: “У нас нет времени играть в игры. Пожалуйста, внушите своей жене, чтобы она ограничилась обычными письмами”. Мы были к этому готовы: я мог бы поставить еще одну точку после своей подписи, чтобы жена перешла к следующему “номеру”. (Но они исправились как раз вовремя, и нам не пришлось этим воспользоваться.) Трюк, который был заготовлен следующим, состоял в том, что письмо начиналось бы словами: “Я надеюсь, ты вспомнил, что открывать это письмо следовало очень осторожно, потому что я вложила сюда порошок “Пепто-Бисмол” для желудка, как мы и договаривались”. Это было бы письмо, наполненное порошком. Мы ожидали, что они быстро вскроют его в своей комнате, порошок рассыплется по всему полу, и они все расстроятся, поскольку, в соответствии с правилами, они ничего не должны портить. Им бы пришлось собрать весь “Пепто-Бисмол”. Но нам не пришлось воспользоваться этим трюком.
В результате всех наших опытов с цензором я точно знал, что проскочит через цензуру, а что нет. Никто другой не знал этого так же хорошо, как я. И я даже немножко подрабатывал на этом, выигрывая пари.
Однажды я обнаружил, что рабочие, которые жили довольно далеко, были слишком ленивы, чтобы обходить вокруг всей территории и входить в ворота. Поэтому они проделали себе дырку в заборе. И тогда однажды я вышел в ворота и пошел к дыре, вошел через нее на территорию зоны, вышел снова через ворота и так далее, пока сержант в воротах не начал изумляться, что же происходит. Как получается, что этот парень всегда выходит и никогда не входит? И, конечно, его естественной реакцией было позвать лейтенанта и попытаться засадить меня в тюрьму за это дело. Я объяснил, что там дыра.
Видите ли, я всегда старался исправить людей. Поэтому я с кем-то поспорил, что сумею рассказать в письме о дыре в заборе и отправить это письмо. И будьте уверены, я это сделал. А способ, которым я это сделал, был таков. Я написал: “Вы только посмотрите, как ведется здесь дело (это разрешалось писать): в заборе, на расстоянии 71 фута от такого-то места, есть дыра, столько-то в длину, столько-то в высоту – можно свободно пройти”.
Ну что они могли сделать? Они не могли заявить, что такой дыры нет. То, что есть дыра, – их невезение, пусть ее и заделывают. Вот так я и протолкнул это письмо. Так же удалось пропустить письмо, рассказывающее об одном из ребят, работавших в одной из моих групп, Джоне Кемени. Его разбудили посреди ночи и поджаривали на ярком свету какие-то военные идиоты, потому что они раскопали что-то о его отце, который считался коммунистом или кем-то вроде того. А теперь Кемени знаменитый человек.

Сейчас СССРФ свободнее не стала, ибо часто появляются сообщения о поимке шпионов фотографировавших туалет на ж/д вокзале, являющимся стратегическим объектом.
Поэтому турбопатриоты нагло врут, когда сравнивают этот "Манхэттенском проекте" с чем то отечественном в плане нарушения прав человека. Он является образцом соблюдения прав человека по сравнению с любыми явлениями в СССРФ, не только времен культа личности Сталина, но и всех последующих времен, вплоть до Путина включительно. При котором даже охрана заводов не обращает внимания на права человека и конституцию, она может например за забор не выпустить, в отличии от той страны.